Дея
Сердце бьётся как сумасшедшее, словно хочет вырваться наружу. Каждый удар — это бешеный гром в ушах. Я чувствую, как у меня перед глазами вспыхивают и гаснут багровые искры, а в воздухе будто пахнет жжёной плотью и серой. По моим венам, словно живая черная ртуть, поползи тёмные прожилки. Я больше не Дея. Я — чистая, слепая ярость.
Терон стоит слишком близко. Его жаркое дыхание обжигает мою щеку, а рука всё ещё лежит на моём бедре, наглая и собственническая.
— Ты ошибаешься, если думаешь, что я позволю тебе… — начинаю я, но голос срывается.
Внутри меня что-то рвётся с треском.
«Я устала бояться. Устала молчать. Сколько ещё девочек в этой проклятой Академии будут дрожать от одного его взгляда? Сколько ещё он будет пользоваться своим рангом, словно лицензией на насилие? Если сегодня я не остановлю его — завтра он сломает кого-то другого».
Не дожидаясь, пока его пальцы поползут выше, я разворачиваюсь и со всей накопленной яростью всаживаю локоть ему прямо в солнечное сплетение. Удар выходит чудовищным. Воздух с шипением вырывается из его лёгких, а по библиотеке разносится глухой, влажный звук.
Терон отступает на шаг, но почти сразу выпрямляется. На его лице нет боли. Только хищная, ледяная улыбка и блеск в глазах — глубокое, больное любопытство, словно я редкий, опасный зверь в клетке, который наконец-то показал зубы.
— Надо же… — тянет он низким, бархатным голосом, медленно поправляя воротник. В этой наигранной мягкости столько яда, что по моей спине пробегает ледяная дрожь. — Какие мы дерзкие сегодня, моя милая Дея. Эта злость… она так красиво на тебе смотрится. И всё же… мне чертовски нравится, как ты стараешься. Как ты ломаешься. Это возбуждает.
— Закрой свой поганый, лживый рот! — выплевываю я, голос дрожит от ярости и отвращения. — Ты — мерзкий, самовлюблённый насильник в белых одеждах! Думаешь, твой титул серафима даёт тебе право трогать кого угодно?! Проваливай отсюда, пока у тебя ещё есть ноги, Терон! Я предупреждаю в последний раз!
Его улыбка становится ещё шире, почти ласковой. Он делает шаг вперёд, намеренно вторгаясь в моё пространство, прижимаясь так близко, что я чувствую жар его тела.
— Я пришёл за тем, что уже принадлежит мне, — шепчет он мне прямо в губы, голос сладкий, как мёд, и ядовитый, как змеиный яд. — Ты — моя, Дея. С того самого дня, как переступила порог Академии. И я заберу тебя себе. Я могу сделать твою жизнь здесь сладкой… или невыносимой. Выбор за тобой, моя маленькая бунтарка.
Меня переклинивает. В этот момент что-то внутри меня окончательно ломается. Чёрные прожилки вспыхивают по всей коже раскалёнными линиями.
— Ты. Никогда. Не. — я почти визжу и дёргаюсь, отталкиваю его от себя. — прикоснёшься ко мне снова!
Когда собираюсь уйти, он хочет схватить меня за крыло. Я разворачиваюсь и бью его ногой — резкий, идеальный выпад, которому меня учил Бархиэль. Терона отбрасывает назад с такой мощью, будто его ударила сама буря. Он пролетает через весь зал, с оглушительным грохотом пробивает массивный стеллаж и внешнюю стену библиотеки, вылетая в главный коридор Академии. Камень, дерево и осколки пергамента разлетаются в разные стороны.
Не давая пыли осесть, я расправляю крылья и бросаюсь следом. В следующее мгновение я уже на нём. Кулаки летят один за другим. Каждый удар я сопровождаю криком, вкладывая в него всю ненависть, весь страх, всё унижение, которое копилось месяцами.
— Ещё раз… твои грязные руки коснутся меня или любой другой девушки — и я разорву тебя на куски! — ору я, срываясь на визг. — Я сожгу твои крылья! Я сотру эту мерзкую, самодовольную ухмылку с твоей рожи навсегда! Слышишь меня, ублюдок?!
Терон лежит подо мной, лицо залито золотистой кровью серафима, но он… улыбается. Даже сейчас. В его глазах пляшут искры настоящего восторга и триумфа.
— Вот она… — хрипит он сквозь кровь с издёвкой, и в голосе слышится почти нежность. — Настоящая Дея. Такая красивая, когда теряешь контроль и позволяешь себе быть чудовищем.
Вокруг нас уже собирается толпа учеников. Они шепчутся в ужасе, кто-то пятится, кто-то смотрит с благоговейным страхом. Но я их не вижу. Я наношу последний, сокрушительный удар — вкладываю в него весь вес тела и всю ярость. Хруст его носа отдаётся сладкой дрожью в моих костяшках.
— Вот тебе твои «преимущества», «друг»! — тяжело дыша, выплевываю я, глядя на него сверху вниз. — Всё ещё хочешь «помогать» мне в учёбе?! Ну же, скажи это ещё раз!
Двое стражников наконец приходят в себя и наваливаются на меня с двух сторон, выкручивая руки. Я рычу и вырываюсь, но сил уже почти не остаётся.
Терон медленно поднимается. Он весь в пыли и крови, но его торжествующая ухмылка острее любого клинка. Он вытирает лицо тыльной стороной ладони, оставляя на коже длинный алый мазок, и смотрит на меня с смесью уважения, презрения и… желания.
— Твой наставник Бархиэль действительно хорошо тебя натаскал к боевым навыкам, — произносит он почти ласково, отряхивая разорванную мантию. — Но напасть на серафима на глазах у всей Академии… О, милая Дея… Это уже не храбрость. Это самоубийство.
Он обводит замершую толпу долгим взглядом, а потом смотрит прямо мне в глаза — пронзительно, пусто и очень глубоко.
— Отведите это маленькое дикое создание в самую глубокую темницу, — приказывает он стражникам холодно, не поворачивая головы. — Пусть Совет решит, что делать с ней. Хотя… я уже знаю, каким будет приговор.
Меня волокут по холодным мраморным плитам коридора. Я вижу только удаляющуюся спину Терона.
Он не злится.
Он получил именно то, чего хотел с самого начала.
Он выставил меня безумной, опасной бунтаркой перед всей Небесной Академией Эфириум.
Я сижу на ледяном каменном полу темницы, подтянув колени к груди. Холод проникает сквозь тонкую ткань одежды до самых костей, но я почти не чувствую его.
«Терон… Этот проклятый ублюдок. Как же я его ненавижу. Ненавижу каждой клеткой своего тела, — мои ногти глубоко впились в ладони, до крови. Боль — единственное, что сейчас удерживает меня от того, чтобы полностью сорваться. — Если бы я могла сейчас вырваться из этой клетки, я бы не просто ударила его. Я бы вонзила пальцы ему в грудь, разорвала рёбра и вырвала его чёрное сердце, чтобы он смотрел, как оно бьётся в моей руке. Чтобы он наконец почувствовал хотя бы десятую часть той боли, того унижения и того страха, который он сеет среди всех девушек в Академии. Он не серафим. Он — чума в белых одеждах.»
Внезапный скрежет железа разрывает тяжёлую тишину. Я резко вскидываю голову. В полумраке коридора, освещённом лишь тусклым светом появляется силуэт. Высокий, величественный, до тошноты совершенный.
Терон.
Он стоит по ту сторону решётки, скрестив руки на груди. Его глаза светятся холодным серебристым светом, словно два лезвия, разрезающие тьму. На губах — та самая ледяная, хищная улыбка, от которой у меня по коже всегда бегут мурашки.
— Итак, Дея… — начинает он низким, тягучим голосом, сладким, как яд. — Я могу вытащить тебя отсюда. Одно моё слово — и Совет забудет о твоём «преступлении». Все обвинения исчезнут. Ты вернёшься в Академию. Получишь всё, что пожелаешь. Конечно… если перестанешь играть в неприступную гордячку и станешь моей.
Его слова ударяют меня, как пощёчина.
Я медленно поднимаюсь на ноги. Ноги дрожат от холода и ярости, но я подхожу к решётке вплотную, так близко, что холодный металл впивается мне в кожу сквозь одежду. Смотрю ему прямо в глаза, не отводя взгляда ни на секунду. Моя ненависть такая густая, что, кажется, воздух между нами дрожит.
— Ты серьёзно пришёл сюда, чтобы торговаться со мной, как с дешёвой шлюхой? — мой голос низкий, дрожащий от ярости.
Терон смотрит на меня несколько секунд, а потом запрокидывает голову и смеётся. Смех сухой, холодный, без единой нотки тепла.
— Ты — мерзкий кусок дерьма, завёрнутый в ангельские одежды, Терон. Ты мнишь себя чуть ли не «Отцом» этого мира, но на самом деле ты просто слизняк. Гнилой, похотливый слизняк, прячущийся за титулом и ложной святостью. Я скорее сгнию в этой яме, чем позволю тебе хоть пальцем прикоснуться ко мне.
— Ох, Дея… Как грубо. Как трогательно грубо, — говорит он, всё ещё улыбаясь. В его глазах пляшет тёмное, почти извращённое удовольствие. Ему нравится моя ярость. Он наслаждается ею. — Ты снова переходишь все границы. Упоминаешь «Отца» в таком тоне… Твоё святотатство лишь подтверждает, что ты — безнадёжный случай. Дикий зверёк, которого нужно либо приручить, либо… уничтожить.
Я с презрением сплёвываю прямо под его ноги, почти касаясь прутьев грудью
— Иди к черту, серафим Терон, — рычу я сквозь стиснутые зубы. — Молись всем своим фальшивым богам, чтобы я никогда не выбралась отсюда. Потому что если я выйду — первое, что я сделаю, это убью тебя.
Терон наклоняется ближе к решётке. Его дыхание касается моих волос. В его глазах я вижу только холодный триумф и тёмное, хищное наслаждение моей беспомощной яростью.
— Твоя вспыльчивость — это единственное, что у тебя по-настоящему хорошо получается, — шепчет он почти ласково. — Но она же тебя и погубит, моя дорогая. Ты всегда так быстро теряешь контроль… Это делает тебя такой предсказуемой. Такой… соблазнительной. Подумай над моим предложением, пока будешь сидеть здесь и считать трещины на стенах.
Он медленно отстраняется, разворачивается и не спеша уходит по коридору. Его тяжёлые шаги эхом отдаются в холодной тишине темницы, постепенно затихая. А я остаюсь стоять у решётки, тяжело дыша, сжимая прутья так сильно, что металл врезается в кожу.