Заметив, что я продолжаю дуться, парень застенчиво тронул пальцами мое запястье, и я сразу же потянулась взять его за руку, как, в общем-то, делала всегда, только вот сегодня отчего-то все ощущалось иначе. Моя ладонь тут же утонула в его, большой и невероятно горячей, и я отвлеклась на гладкость светлой кожи, соприкасавшейся с моей в привычном уверенном жесте, на то, как невероятно нежно скользят чуть шершавые подушечки по внутренней стороне моей ладони, как длинные красивые пальцы играются, щекоча, с моими. Калеб делал все так обыденно, словно это было нормой, и так-то оно, в общем-то, и было и не должно было ничего между нами нарушить, только вот я ощущала себя странно. Впервые.
Я поерзала, попытавшись незаметно высвободить руку, а когда не получилось, жалостливо позвала:
— Калеб…
Не сразу осознав, чего именно я от него хочу, парень заморгал, окидывая меня и внезапно притихшую Марту непонимающим взглядом. Пауза затягивалась. Наконец в его глаза промелькнуло осознание, и он нехотя отпустил мою руку и поднялся:
— Ты собирайся, а я пока помогу с декорациями… — парень покинул гримерку не оглядываясь, но это было и не нужно: со своего места я отлично видела его пошедшую красными пятнами от волнения шею и легко могла представить смущенный румянец на точеных высоких скулах.
Следом поднялась и Марта. На ее лице было написано недовольство: она искренне считала, что я вожу с детства влюбленного в меня Калеба за нос, терзая его сердце и мучая душу, и никакие объяснения, что между нами всего лишь дружба, не могли ее переубедить. Вот и сейчас Хиггз лишь возвела глаза к потолку, даже не пытаясь комментировать сцену, свидетельницей которой стала, поэтому мы быстренько перевели тему на наши дальнейшие планы и порешали, что, пока я переодеваюсь в повседневную одежду, она сходит к торговым автоматам за водой.
Провозилась я довольно долго, запаковывая платье и вынимая из волос бесконечные шпильки, поэтому не сразу обратила внимание на то, что шум за дверью стих. Это значило, что большинство актеров труппы уже покинуло раздевалку, и мне следовало поторопиться, если я хотела успеть присоединиться к празднованию в репетиционном зале.
Внезапно в дверь постучали, звук был громким и настойчивым, и я подскочила на месте от неожиданности. Не дожидаясь ответа, некто дернул ручку, и, когда дверь распахнулась, в проеме показалась его беспардонная голова. Взвизгнув и отвернувшись, я едва успела до конца застегнуть молнию на кофте.
Это оказался курьер, в руках у него было несколько букетов разного размера и пара подарочных пакетов, из которых выглядывали коробки из-под конфет. Парень выглядел измотанным своей объемной ношей, и мой гнев тут же сменился сочувствием: подарки от поклонников я любила, но задумываться над тем, сколько усилий требует их доставка, мне прежде не доводилось.
— Аврора Грин? — его голос был едва слышен из-под медицинской маски на лице, но свое имя я узнала бы из тысячи. — Это вам.
Всучив мне пакеты, он привалился к дверному косяку и, слегка оттянув маску, попытался отдышаться, но лица его я так и не увидела. Любопытный взгляд курьера пробежался по тесному пространству гримерки, а затем прошелся по мне сверху донизу, и его темные глаза восхищенно расширились. Чужое внимание льстило, потому что парень был в отличной физической форме, высоким, крепким, но я опаздывала, и у меня не было времени на флирт с незнакомцем в маске.
— Что-то еще? — я приподняла бровь, намекая, что ему пора.
— А, нет, на этом все, — смутившись, курьер ретировался за дверь, и только после этого я вспомнила, что не поставила свою подпись в бланке о получении. Но за ней никто так и не вернулся, поэтому, пожав плечами, я принялась изучать доставленные цветы, понимая, что теперь уж точно опоздаю на празднование. Но что я могла поделать, если передо мной были подношения от моих почитателей, и они требовали внимания?
Заглянув во все пакеты и отметив, что на этот раз поклонники учли и положили мне именно тот шоколад, который я любила, я переключилась на цветы. Каллы, лилии, ирисы… Цветов было много, но больше всего среди них было, конечно же, роз. Бумага шуршала, пачкая пальцы блестками, пока я зарывалась в цветы в поисках открыток и читала милые наивные послания от людей, чьих лиц никогда не видела.
Самый большой букет, обернутый золотой бумагой, я оставила напоследок. Я догадывалась, от кого он мог быть, поэтому заранее предвкушала восхитительную композицию, собранную под чутким руководством моей мамы. Родители не могли бывать на каждом моем спектакле, но неизменно радовали цветами, а иногда и Лиам передавал вместе с их букетом какую-нибудь записку, в которой хвалил меня в своей шутливой манере, донося, что, хотя сейчас мы не вместе, старший брат всегда рядом.
Букет был не просто большим, он был огромным, и очень быстро стало понятно, что, если я его сейчас распакую, то обратно уже не соберу, а нести его в общежитие было бы все-таки удобнее в запакованном состоянии.
— Ну мама! Выдумщица!
Но любопытство все же взяло надо мной верх, и я потянулась за ножницами. Возникшая в дверях с бутылками воды Марта не удержалась от удивленного восклицания, обнаружив всю эту гору подарков и меня, окопавшуюся среди них. Восторг Марты был мне понятен, а вот ее вечные нотации на тему того, что я обязана быть с поклонниками милой, доброжелательной и отзывчивой и отвечать на все их письма и открытки, совсем нет.
Ей, не привыкшей к подобному, каждый щедрый жест фанатов казался чем-то из ряда вон выходящим, я же давным-давно поняла одну простую вещь: никому из дарителей не было до меня реального дела, их интересовала лишь собственная щедрость, помноженная на чувство собственной важности, и плевать, кто был адресатом, я или любая другая мало-мальски известная личность, всех их прельщала возможность приобщиться к великому посредством нас, а не мы сами.
Да и, в конце концов, конфеты и цветы были приятными, но все-таки пустяками, я же надеялась однажды обзавестись реально полезными поклонниками, теми, для которых подарить ожерелье от Картье или новенький Ламборгини было бы сущей мелочью. Хотя, зная свой характер, возможно, я не стала бы отвечать на письма даже им.
— Смотри, тут записка! — Марта указала пальцем на привязанный к основанию букета листок бумаги. В предвкушении послания от брата, я шустро развернула записку, но вместо привычного почерка Лиама обнаружила чужой, резкий и прерывистый. Ровные узкие строчки срывались на прорезающие бумагу тут и там насквозь запятые, и легче легкого было догадаться, в каком состоянии был тот, кто все это писал. К сожалению, предназначались его слова именно мне, и, кажется, они были недобрыми.
«Как, имея такое светоносное имя, можно быть такой дрянью?» Мои глаза едва не вылезли из орбит от удивления, но я заставила себя читать дальше. «Поначалу казалось, что ты не такая, что ты просто не можешь быть такой! Что ты и есть все то, что играешь на сцене, каждый твой нежный, ласковый и трепетный персонаж. Но ты оказалась сукой».
Я резко выдохнула через нос, заставляя себя успокоиться, но осознание, что это просто очередной поехавший поклонник, не делало его речи приятнее. «Как ты играешь, как пленяешь своей игрой! Лишь один-единственный раз мне довелось увидеть подобное лицемерие прежде, поверить во всю эту фальшивую страсть, и тебе меня не провести, теперь любую ложь я чувствую кожей».
Раздраженно цокнув, я пробежалась глазами до конца строчки и хотела было отложить записку, но следующие слова привлекли мое внимание: «Имея такой дар, почему такие, как вы, выбираете не греть, а опалять, сжигать и ранить? Оставляете прозябать в холоде и во мраке, обманув и позволив поверить в то, что счастье возможно? Я бы смотрел на тебя вечно, любовался бы тобой вечно, стал бы твоим единственным зрителем, если бы ты только позволила. Но тебе никогда не бывает достаточно. Никогда не будет достаточно. Даже если я заберу тебя у мира и спрячу от чужих взглядов».
Меня будто окатили ледяной водой: руки затряслись, и я вцепилась в спинку стула, чтобы не упасть. Письмо не содержало прямой угрозы, но мне все равно стало не по себе. Я вспомнила похожие случаи, уже происходившие со мной в прошлом: все те мерзкие записки, которые несколько раз оставляли мне разные извращенцы, идиота, который пробрался в мое общежитие под видом доставщика пиццы и стащил мои туфли для своих непонятных целей, больного пранкера, которому показалось смешным доверху напичкать презервативами мой шкафчик.
Сейчас я бы просто посмеялась со всеми, но тогда я едва не сгорела от стыда, и это послание напомнило мне обо всем этом. И о том, что в университете было полным-полно больных на голову придурков, и, кажется, я снова привлекла внимание одного из них.